alleingegenalle (alleingegenalle) wrote in a_vituhnovskaya,
alleingegenalle
alleingegenalle
a_vituhnovskaya

 

:: Пустота спасет мир ::
В лабиринтах новейшей прозы

— Что главное в колесе? — спрашивал древнекитайский философ Мо-Цзы. Одни говорили — ободья. Другие — спицы. 
— Главное в колесе пустота, вокруг которой оно вращается, — вразумил великий мудрец. Вся Вселенная вращается вокруг пустоты. Чтобы познать себя, нужно почувствовать пустоту внутри. 
Эта нехитрая дзен-буддистская байка стала новой идеологией, о которой так тоскуют новые россияне и новые русские.

Успех романа Виктора Пелевина заранее предрешен названием «Чапаев и Пустота». Когда же выясняется, что Чапаев крупный восточный мистик, а Петька — московский поэт, декадент по фамилии Пустота, повествование поглощается с удвоенным кайфом. Постепенно вырисовывается триада: Бог Отец — лысый кокаинист Котовский, Бог Сын — Чапаев и апостол Петр — Петька Пустота.

Нехитрый прием с пробуждением Петьки время от времени в психиатрической лечебнице № 17 и с дальнейшими его провалами во «Внутреннюю Монголию» с тачанкой, Анкой и глиняным пулеметом должен лишь обострить чувство ирреальности бытия, на котором так настаивает Чапаев.

Внутренняя Монголия Пелевина плавно переходит в «Россию-Китай-Германию» Алины Витухновской в повести «Последняя старуха процентщица русской литературы». Американский ученый Зигмунд Форд выдвинул теорию, по которой Москва не только спровоцировала Китайское Иго, но при этом симулировала его. Значит, «китайцы» в Москве — либо русские, работавшие под китайцев, либо китайцы метафизические (фактически не существующие)». В метафизическом Китае Витухновской так же, как во Внутренней потусторонней Монголии Пелевина, существует сложная система запретов, по сравнению с которой утопия Оруэлла выглядит царством свободы и справедливости. Там запрещены вещи вполне определенные и всем известные. В «России-Китае-Монголии» запреты чисто ритуальные, а иногда и тайные. Так что нарушитель и  никогда не поймет, что нельзя, что можно, а главное, он не поймет, почему нельзя. Нельзя, например, думать о рыбе. Поэтому «Гитлер-Мао», издавший этот запрет, все время думает о рыбе. А вместе с ним о рыбе, и только о ней, думает вся страна. Так, может быть, тут и сокрыта тайна.



Витухновская не подыгрывает толпе, не стремится втиснуть свою метафизику отчаяния в школьную хрестоматию, как Пелевин. Она вообще бежит от сюжета, потому что сюжет — это время, а время с его прошлым, будущим, настоящим — уже надежда на некую перспективу. Пелевин лишь декларирует устами Чапаева отказ от времени. Нет будущего — нет прошлого. Нет настоящего. Вопреки этим утверждениям роман преспокойно катит в броневичке Чапаева от гражданской войны к нынешнему времени, далее везде. У Витухновской отсутствие времени и пространства не декларация героев, а сама повесть. Ну вынырнет какой-нибудь Раскольников с топором или Анна Каренина, но вовсе не для развития сюжета и не в современность, а так, сами по себе. «И упал он в обморок и почувствовал себя матерью своей — Последней старухой—процентщицей Русской литературы. И было видение ему. Привиделась ему Анна Каренина, под поезд бросающаяся. А машинист обрадовался, что человека подавил и захохотал смехом яростным. А на небе надпись: «АНАЛИЗ МОЧИ». А в пруду отражается: «ТЫ ПРЕЖДЕ ВСЕГО МАТЬ»…

Народ кричит: «Провокация! Нет идеалов! Нет! И все символы Русской Литературы осмеяны!».

Паровоз Витухновской мчит сквозь Каренину в никуда, а вот глиняный броневичок Пелевина сквозь все пустоты явно выруливает к Букеру. Ну, что ж, согласно той же дзен—мудрости каждый получает то, к чему устремляется. Или как сказано в «Новом завете»: «Они уже получают награду свою».

«Чапаев» Фурманова намного оригинальней Чапаева Пелевина, хотя бы потому, что не напрокат был взят из музея соцреализма, а впервые сработан по правилам агитпропа. Дзен—реализы Пелевина по сути все тот же соц. Поскольку реализма как такового у Фурманова не больше, чем в древнеиндийских «Упанишадах». Переименовав «Упанишаду»  в «Ебанишаду», Пелевин, конечно, найдет понимание у читающих толп, так же, как нашел его Фурманов. Но доблестный комиссар не был трусливым постмодернистом, а был настоящим дзен—буддистом по Мао поскольку «не боялся трудностей, не боялся голода, не боялся смерти», чем и привлек сердца.

Пелевин боится всего, и больше всего читательского непонимания. Поэтому все 400 страниц он жует и жует один и тот же сюжет о пустоте из дзенского агитпропа, боясь, что читатель так и не постигнет глубину высказывания, что наша жизнь есть сон. Тут и новые русские со своими разборками, и обстрел Белого дома, и пьяный Ельцин, и московские проститутки, загримированные под гейш, даже пошлое харакири в одной из японских фирм. Да читали мы, читали и драму Кальдерона «Жизнь — сон», и Гамлета, произнесшего 500 лет назад: «Мы сотканы из той же материи, что и наши сны».

Чем-то Пелевин напоминает Бориса Гребенщикова, проповедующего на концертах буддизм для бедных. В то время, как слушатели пришли послушать песню про Машу с Дубровским. Вместо Маши с Дубровским Пелевин предлагает Петьку и Анку. Не обошлось без такого же бедняцкого секса, давно обыгранного во всех анекдотах про Анку-пулеметчицу и Петьку с Чапаевым. Но все это как-то меркнет рядом с двумя именами в повести Витухновской «Адольф и Ева». Сказала, и никаких подробностей. А ведь можно было жевать по-пелевински от Адольфа до Адама, от Евы до Евы Браун и обратно.

ХХ век в России заканчивается Великой Пустотой. Начали с Маркса — Энгельса, а кончили Лао-Цзы-Мо-Цзы. Тут в равной мере правы три кумира читающей молодежи. И Пелевин с Внутренней Монголией, и Витухновская с метафизическим Китаем, и Егор Радов со своей Я-кутией, которая, кстати, задолго до Пелевина была написана. С чего ни начнет Россия, закончит она Китаем, Якутией и Монголией. «Хочу быть юкагиром», — восклицает Егор Радов. Хочу мчаться по ледяному заснеженному пространству, где нет ничего, кроме льда и снега, снега и льда.

    Двадцати-, тридцатилетние писатели, контуженные советской школой, ищут Пустоты и Нирваны. Они уже не могут освободить свой мозг от долгоиграющей пластинки соцреализма с ее Чапаевыми, Матерями и Молодыми Гвардиями. Выход один. Запустить ту же самую пластинку в обратную сторону, чтобы текст поглотил текст и образовалась наконец в башке желанная пустота.

В романе Пелевина цель достигнута. Прочел, словно не читал. С Алиной Витухновской и Егором Радовым все намного сложнее. Кроме пустоты, остается что-то. И это «что-то» хочется перечитывать. «Настя разделась догола и легла посреди площади. Сквозь нее проходила новая линия метрополитена. Поезд вышвырнуло из-под земли и прокатило по ЕЕ БЕЛОМУ ТЕЛУ АННЫ КАРЕНИНОЙ. 
    И люди, привлеченные ее криком, приближались, но не увидели ничего, кроме красных дыр на лице сутуленького инженерика, который вырезал когда-то для них свои глаза. 
    Люди смотрели в эти дыры, потому что не на что было больше смотреть, и ужаснулись, осознав, что смотрят они в глаза правды. А там:

ПУСТО 
ПУСТО 
ПУСТО. 
Такова была их свобода. Страшная, как смерть».

Константин КЕДРОВ, 
«Известия», 01.08.97


Subscribe

  • БЛЕСК И НИЩЕТА ПРИДВОРНОЙ ОБСЛУГИ

    О СНОБИЗМЕ ОТЕЧЕСТВЕННЫХ ПРИДВОРНЫХ И ТЯЖКОЙ СУДЬБЕ ИМПЕРСКИХ НАЦИОНАЛ-ПАТРИОТОВ. СПЕЦИАЛЬНО ДЛЯ "НОВЫХ ИЗВЕСТИЙ" Мать «великого» российского…

  • ГИБРИДНАЯ ТРЕТЬЯ МИРОВАЯ

    О ТРЕТЬЕЙ МИРОВОЙ ГИБРИДНОЙ ВОЙНЕ, ГЛОБАЛЬНОМ КРИЗИСЕ КОМПЕТЕНТНОСТИ, МЕНТОВСКОЙ ЛОВУШКЕ ПОД ВИДОМ "УГ" И ПРОЧИХ АВТОХТОННЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЯХ…

  • АУРЕН ХАБИЧЕВ О МОЕЙ КНИГЕ "ЦИВИЛИЗАЦИЯ ХАОСА"

    На мой взгляд это колоссальный труд философа и мыслителя, что живет в наше время, взявшего на себя ответственность низвести в пух и прах все…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments