Алина Витухновская (blackicon) wrote in a_vituhnovskaya,
Алина Витухновская
blackicon
a_vituhnovskaya

Всякий грызун боится запаха детей



Текст был написан в соавторстве. Авторы:

Дмитрий Пименов
Алекс Зубаржук
Алина Витухновская

3. Алина Витухновская (продолжение).

 
Грызун внедрился в верхушку мафии, поимел крупную партию товара, и размешал его с Собственным Веществом.
Действие препарата усиливалось, и я вышел в эфир отрицательного космоса, с тенью, похожей на моего брата-близнеца. ( Я отбрасывал его тень.) Там меня уже ждали.
Я тут же получил дозу и оружие от инопланетян-гуманистов, жаждущих смерти Грызуна. Эти ублюдки параллельно являлись членами Братства Пиисуса. Их обряды имели целью не только религиозную сублимацию, но и носили диверсионно-подрывной характер. Своих мертвецов они прибивали гвоздями к различным предметам, и под видом произведений концептуального искусства, посылали на Землю — в морги, галереи и лагеря. На земле мертвецы выполняли агентурные задания и продавали Библию в метро. На вырученные деньги они снимали дешевых проституток, пороли, и заставляли читать молитвы. (Одной из блядей была жена Грызуна (внутри зеленая механическая выдра с насосами и резиновыми трубами для изощренных убийств с невыразительными глазами и отверстиями для секса.) Ни подруги по работе, ни сутенеры, ни клиенты не знали, что она являлась членом Партии Курдского Национального Единства и убивала всех своих мужчин , мстя за арест Оджалана и свою неудавшуюся жизнь (В юности, переспав с двумя братьями-близнецами, она забеременела от обоих и родила двойню (тоже близнецов).) Она любила младенцев неистовой любовью и баловала их как могла. Но на втором году жизни оба ребенка погибли страшной и бессмысленной смертью. Мать, ненадолго отлучившись, вернулась в детскую и увидела пустые кроватки. На полу сидело Нечто, Животное, не существующее в природе, лишь отдаленно напоминающее индустриального Зубо-Черта, потустороннего Клыко-Крысу. Тварь посмотрела на онемевшую от страха и отчаянья женщину равнодушными глазами какого-то ее Ближайшего Родственника и скрылась. И остатком мозга женщина вспомнила про Злобного грызуна Грызуна , который боится запаха детей, и съедает детей, чтобы не было запаха.


Грызун прилетел в Италию как Турист Убийства, и как Террорист Пустоты. Его Усы и Маски Заратустры усыпили бдительность полицейских. Когда в полицию поступил донос от гуманистов-инопланетян, Грызун уже отгрыз своими умными зубками голову Римскому Папе. Это было то ли надругательством над религией, то ли рекламой пасты Бленд-а-мед. Потом, прикрепив к мертвому телу Папы голову Оджалана, ею же Грызун возвестил начало террора.
«Убить грызуна Грызуна », — эта мысль, доселе терзавшая меня как дурной приклад приказ болезненной патологичной совести, вдруг вывернулось вывернулась шизофреничной улиткой липкой, приятной как хищная похоть, коварной и по блядски лживой. Я понимал, что буду служить этой твари, уничтожая реальность. Но понимал это по-хитрому, не явно, изнутри. А снаружи вроде бы не чуял этого. А Нутрь была далеко от Наружи, как Ноготь от Месяца на небе. И поэтому во мне не было во рту червей противоречий и раздвоенности и мук совести. А только куски свастик, на которых сидишь руби и крути Убийства Кубики Рубика.
Получив за убийство Грызуна аванс от Сороса, я включил компьютер, и, как стойкий оловянный солдатик, как красный нечеловеческий арлекин, как кровяной виртуальный предатель, свалился в лабиринты Игры.

(Грызун ожидает его в Конце Лабиринта как солнцевский дьявол и адский бандит, как детский Де Сад и складной солнцеворот, Как врач и мясник. Как пряник и танк. Как пистолет и раскладушка. Как будущее и луна в петле. Ради шутки Грызун даже поднимает лапки вверх, как бы приговаривая: «Сдаюсь, убивай», — и бродит так из угла в угол, насвистывая под нос курдскую народную песню «Убивайте стрекозу».
Грызун забыл о том, что эта песенка являлась сигналом для юных национал-большевиков. Установив внутри мальчиков дистанционное управление, он не определил еще систему функционирования. Поэтому нацболы, пришедшие, по секрету от Вождя, смотреть модный фильм «Титаник», едва Грызун запел песню, неожиданно от для себя, в едином порыве вскочили с мест, и на весь зал принялись скандировать «Стали звери убивать»
Хозяин телевизионных сетей знал, что Вождь жестоко накажет мальчишек за эти слова, будет их пороть, и не допустит к ежевоскресному ритуальному сожжению собственного праха. (Он часто любил умирать как Герой, но все не мог окончательно (или боялся). А может, бывший соратник, философ его заговорил, чтоб была старость простая, не героическая, и ни хуя никакой смерти. Во всяком случае, как бы там ни было, нацболы любили этот ритуал и никогда не пропускали. Считалось, что пропустивший ритуал, становится грибом. И человек, его съевший, узнает все секретные документы партии. И все боялись стать предателями, хотя некоторые и хотели. Ведь предательство, как гомосексуализм, страшит и притягивает. А иногда и лучше. А один человек (из Питера) все это вычислил. И захотел людям рассказать. И начал даже. Но его убили. Потому что Грызун монополизировал Знание.
Хозяин телесетей пожалел мальчишек. И решил уберечь их от гнева Вождя, сделав так, что по всем каналам показали, будто они пришли в Правительственное Учреждение, и там стали выкрикивать фашистские пароли и делать фашистские жесты. А один из ребят вытащил из грязных рабочих штанов огромный фашистский член и написал фашисткой мочой в французское шампанское. И все присутствующие разозлились и накинулись на нацболов, пытаясь принудить их к гуманизму и половому акту. Но ребята убежали, залезли на высокие кремлевские елки и оттуда весело и нагло показывали всем языки.
Грызун допевает песню. Затем освобождает лежащую на полу связанную девушку брата (она же жена Грызуна, она же Зоя Космодемьянская, она же Госпожа Бовари, она же их мать, она же декадентская поэтесса Лисичкина, она же воля к власти), и, поставив ее определенным образом (так что пальцы ног образуют свастики), входит в нее сзади.

Оджалан построил народы, и заставил их плеваться в Пиисуса Христа. Люди делали это с удовольствием. (По Фрейду человек страдает потому, что в детстве ему сильно хотелось плюнуть в Пиисуса. но страх, ложное благоговение, и мораль не позволяли осуществить желание. А Пиисус страдал оттого, что ему очень хотелось, чтобы в него плюнули. Он создал специальную религию, чтобы люди стали добрыми, чтобы они пожалели его, и милосердно удовлетворили его страсть. Он шел к людям, он убеждал их во многом, но не мог сказать главного (стеснялся), и умер, распятый на кресте оттого, что люди его неправильно поняли.)
И люди, наконец, наплевав на Пиисуса, стали счастливы. Но это было почти бессмысленно, потому что, как мглистая запредельная осень, приближался Конец Света.

Люди выплевывали из себя грибы, и пространство яростно галлюцинировало. Жуткие видения представали взору встревоженных народов. Все боялись. Один только писатель Пелевин, как дурачок, бегал, рассматривал видения, и записывал, чтобы использовать как матерьял для нового романа. «Виктор! Брось!» — пытался образумить его Достоевский: «Ни хуя больше книг выпускать не будут!»
«Молчи козел! Хули ссышь? Это же виртуальная реальность, не взаправдашняя!» — отвечал Пелевин.
«Эх, дурачок ты, Витя, автор для чтения в Макдональдсе, как писали о тебе в журнале «Радек», это реальность вся виртуальная, а Смерть самое самая , что ни на есть настоящая. Не было ничего, и нет подлинного, только Смерть» .
«Да, смерть?» — спросил у Старухи с косой и молотом самый юный и самый способный нацбол Василий. «Да. Да. Нет. Да.» — ответила Смерть, и выстрелила в ребенка из автомата Калашникова. Потом сняла глупую маску, и посмотрела на агонизирующий мир лицом Грызуна.
Многие онемели от дикого этого взгляда, и упали мертвые на холодную землю. Другие кричали криком неистовым. Только писатель Пелевин не боялся и все записывал, думая, что съел качественное ЛСД, и непременно использует в творчестве опыт этого путешествия. Но, на самом деле, ЛСД съело Пелевина, и все его читатели и тиражи были лишь его галлюцинацией, которую как сериал смотрела по вечерам жена Грызуна. Пелевина не было. Была только смерть. Несуществующий Пелевин стал звать Вождя смотреть на все и записывать. «Нет!» — сказал Вождь, — «Я не писатель. Я воин.» (А сам боялся выходить.) «Не хуя бояться», — сказал Грызун, — «не будет у тебя смерти, заговоренный ты!» «Да? Точно не будет смерти? А Россия будет?» — наглея, начал капризничать Вождь.
«Будет тебе и Россия, и Остальное Ничто», — ответил Грызун, и погрузил вождя в Вечность, Бессмертие и в пустоту. Не было там ни газет, ни журналистов, не было никого. Даже скинхедов и бабочек. Заскучал Вождь. И вдруг понял Все про Женщин, Литературу и Революцию. Но некому было рассказать, некому выплакать надрывно. Не было никого. Лишь где-то за километрами пустоты иллюзорно существовали пелевинские нарко-миражи, в которых с Авроры стреляли в Терминатора, а Терминатор стрелял в Аврору, и мертвый ребенок-даун озвучивал все это: «Пах! Пах! Бах! Бах!»
И все это были сны Грызуна.
Грызун глядел на Завершение Мира. Бляди несут ящик с заводскими заводными апельсинами, и гробы с чеченцами, клоунами и шахтерами. Телевидение транслирует инопланетный геополитический семинар. Кадры нацистской кинохроники становятся милой явью, и Гитлер, оживая, расстреливает евреев и остальных. Достоевский амнистирует осужденных нюрнбергского процесса.
Грызун начинает петь курдскую народную песню: «У березоньки клыки, у осинушки усы». Это служит сигналом к началу кровавой бойни. И миллионы вражеских инопланетных посудин устремляются к земле с единственной целью — уничтожить Землю, начиная, естественно, с их родного дяди.

Когда он (?) приближается к Грызуну, видит, что происходит совокупление. Вглядывается в отражение в зеркале, и видит, что это брат трахает его девушку. (Он узнает ее по свастикам на пальцах ног.)
«Блядь! Вот же она истина и счастье!» Теперь он понял, как правильно и вопиюще прекрасно нарушение моральных норм, почему он родился здесь (типа Турция или ближний Восток, в принципе, относят обратно, волшебство, если нечем заменить это состояние…) Понял, почему они близнецы, и что за ненависть связует пуповину их единого мозга с метафизическим телом их Отца — Грызуна. Он понял, кто выебал их мать, и что все их присутствие в этой реальности было Войной, И лишь необходимость сюжета делала их иррационально деструктивное начало «мотивированным» и «разумным», и он так долго писал этот роман, и когда умирал, как и все герои своего произведения, тогда решил, что назовет его так (например): «Всякий грызун боится запаха детей».

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment