Алина Витухновская (blackicon) wrote in a_vituhnovskaya,
Алина Витухновская
blackicon
a_vituhnovskaya

РУССКИЕ ПРОЦЕССЫ. АРХИВ


Оригинал взят у blackicon в РУССКИЕ ПРОЦЕССЫ. АРХИВ
АЛИНА В ЗАЗЕРКАЛЬЕ (отрывки)

Алина опять в тюрьме. Спектакль продолжается 

Она изменилась со времени нашего знакомства. Она стала другой. 
И то сказать, впервые я увидела ее за решеткой. Тог­да она сообщала мне в письме, что сог­ласна сидеть в тюрьме сколько угодно, если б только можно было остановить время. Она боялась времени, она хотела продолжать оставаться ребенком, она напомнила Дориана Грея, не желавшего делаться старше. Она так и писала: «Я должна оставаться ребенком...» 

Пока не произошло ни­чего страшного. Напротив. Она стала красивее. Стала женственнее. На сним­ках она на свободе. 
Что-то с ней случилось почти неулови­мое. В том, как она обнажает грудь, как накидывает на себя длинный мех, про­глядывает нечто глупое. Глупое для нее – такой изощренно-умной, такой талант­ливой, такой особенной, никогда не вста­вавшей в ряд, тем более пошлый. Может быть, эта грудь и этот мех – хороший признак, как ни странно? Признак обык­новенности, которой ей так недоставало, чтоб быть счастливой. Попробовать ею быть. Впрочем, не думаю. Скорее это еще одна поза, еще одно зеркало. Она глядит в него с холодным любопытством, в кото­ром настоящее любопытство отсутствует. Любопытство есть признак внутреннего движения. Алина констатирует, что в ней нет движения. Она чувствует все то же, что чувствовала ребенком. Ничего ново­го. Иногда она кажется самой себе мерт­вой. «Я вам, по-моему, писала об этом, что у меня давно уже чувство полной завер­шенности существования, потому что я не существую сама для себя». Именно по­этому она много раз утверждала, что существует только в чужих отражениях, чу­жих мнениях, в скандале вокруг нее. Толь­ко это является для нее доказательством, что она есть. Поэтому тюрьма и судили­ще, которые пугают обыкновенных лю­дей и пугали нас, общественных защит­ников, ее, по существу, не пугали. 
Пугала она. 

ПРОМОЛЧУ, КАК РЫБА И МЕРТВЕЦ. 
ЧТОБ УЗНАТЬ, ЧТО У МЕНЯ ВНУТРИ, 
РАЗЛОЖИ МЕНЯ, КАК ТРЯПОЧКУ В ТРАВЕ, 
И СКАЖИ: «УМРИ, ЛИСА, УМРИ!» 

РЖАВЫМ БУДУЩИМ ПО МНЕ ПРОШЛАСЬ КОСА, 
ПОЛУМЕСЯЦ ВЫНУЛ ОСТРЫЙ НОЖ. 
ВСЕ СКАЗАЛИ МНЕ: «УМРИ, ЛИСА,УМРИ, ЛИСА!» 
ВСЕ УБЬЮТ МЕНЯ И ТЫ УБЬЕШЬ. 

Тюрьма и суд были для нее в действи­тельности совсем другим, чего мы ни­кто не мог понять. Троном, на который она всходила. Сценой. Тут была публика, перед которой она царила. Она-то это знала и прямо или косвенно об этом го­ворила. Она жаждала словы, влияния, стать героем до 20 или умереть. С ранне­го младенчества. Все это  могло оп­равдать даже жесткую тюремную койку. 
Адское честолюбие? Не знаю. 
ПЕН-центр обеспечил ей максимум внимания. Помощь во вступлении в Союз писателей. Почетное членство в самом ПЕНе. Изменение меры пресечения на подписку о невыезде в результате огром­ной работы профессионального адвока­та и общественных защитников. Книжки. Презентации. Пушкинская стипендия... 
Она, между прочим, все запрашивала из заключения: «Отчего Вознесенский? Отчего Юнна Мориц?..» Ее интересовало происхождение добра, в которое она не могла поверить. Что было ей ответить? 
Когда другие и я говорили о ее поэти­ческом гении, она смотрела на нас сво­ими темными, без блеска, неподвижны­ми глазами и отвечала: «Люди думают, что гениальность – это нечто природ­ное. А у меня как раз неприродное. Я пыталась избавиться от всего, что навя­зано, от того, что заложено. Я все делала сама. Я продумывала это, как компью­тер или как робот». 
Я считала, что уход в стихи есть благо для нее, ибо, изливая в них то, что внутри, она лечит этим свою больную душу. Она отрицательно качала головой: «Для меня мои стихи ничего не значат и ничего не стоят». 
Неценимое – бесценное? 

Стихи поразительны. Читать их тяже­ло. Не оттого, что не понимаешь. Понимаешь все. Они деструктивны. Последействие, послевкусие таят в себе разрушение. В предисловии к ее стихам, опубликованным в журнале «Арион», я вспомнила бодлеровские «Цветы зла». Тут ничего не поделаешь. Ее гений декадентский в полном смысле слова. Я думаю, ужас ее внутрен­ней жизни не снился никому. 
«Я хочу, чтобы люди поняли, как все на самом деле жутко. Я хочу, чтобы была какая-то реакция, чтобы они почувствовали те вещи, которые имею в виду я. Лично для себя я не писала бы никогда. Я не хо­чу объяснять ничего конкретного, я толь­ко хочу приблизить к тем вещам, неопределимым... тут не будет ни ужаса, ни мра­ка, тут вообще не будет, наверное, ничего человеческого. Именно приблизить к не человеческому, пользуясь человеческими словами». 
Так она пыталась объяснить себя и свое литературное творчество в моей телевизионной программе «Время «Ч», которую я сделала с ней, едва она вышла из заключения три года назад. Наш диалог продолжился так: 
– Ты часто говоришь: нечеловече­ское. Что это значит для тебя: человече­ское и нечеловеческое? К чему это отно­сится? К Богу? Дьяволу? Космосу? 
– Я не знаю. К Богу, дьяволу, космосу, природе... К причине всех причин. К то­му, с чего все началось. Началось нечто, возник человек, началось человеческое, природное... 
– А в тебе превалирует или диктует что-то дочеловеческое, или внечеловеческое, или надчеловеческое? 
– Невозможность осуществления этого. Это же в принципе уже невозмож­но ни на каком уровне вообще. Но оно должно быть. Я точно и отчетливо это чувствую. Я чувствую, что меня чего-то лишили. Вместо этого подсунули дру­гое, то, что мне не нужно, к чему я не имею отношения. 
Метафизика мучает ее с той же силой, с какой другого человека мучает физи­ка: метафизическое страдание острее физического. 


Она существует отдельно от нас.
Существование Алины трагично, пото­му что ее ум, как скальпель, режет не толь­ко толщу философии жизни и смерти — он садомазохистски режет душу, плоть ду­ши, и осуществленная и несуществующая эта душа кричит или молчит от непере­носимой боли. И тогда Алина красит I красным кончики волос, или обнажает грудь, или дразнит спецслужбы своими знаниями о наркотиках, или просто рав­нодушно смотрится в зеркало, чтобы стать, как все, чтобы затвердить реаль­ность собственного бытия, которое на са­мом деле зазеркально. 


Я сказала, что Алина изменилась. Я сказала это, глядя на новые фотоснимки. 
Я ошиблась. Я не знаю этого. Я давно с ней не говорила. 
Она опять в тюрьме. Ее посадили, как и в прошлый раз, ни за что. Она не совер­шила за истекшие два года ни единого проступка, и в деле не появилось ничего нового, что усугубило бы ее вину. Дело разваливалось два года назад и не собралось вновь. Однако спецслужбы так просто попавших в их сети не отпускают. И не признают, что виноваты они. И у них есть повсюду те, кто услужает им. Ее поса­дил судья, в адрес которого адвокат Генри Резник публично заявил: «Я презираю вас по-человечески и профессионально, и я буду просить инстанции, которые над ва­ми, чтобы они лишили вас права судить». 
Ольга КУЧКИНА, «Огонек», № 5, февраль 1998

Subscribe

  • ЧТО ОСТАНЕТСЯ, ЕСЛИ ВЫДАВИТЬ РАБА?

    Дмитрий Быков сказал: "Больше всего для этого сделал Чехов, который, собственно, и автор фразы, высказанной в письме, насколько я помню, брату,…

  • МИКС ИЗ ЗЛОРАДСТВА И СОЧУВСТВИЯ

    Культ жертв, столь популярный в России, замешан на плохо осознаваемом миксе из злорадства и сочувствия, проецируемом обществом прежде всего на себя.…

  • ОБ УЗНИКАХ С СОВЕСТЬЮ И БЕЗ НЕЕ

    О МОРАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКОМ КАЗУСЕ АЛЕКСЕЯ НАВАЛЬНОГО, О ЛИМОНОВЕ КАК ПУГАЛЕ НА ЗАБОРЕ, ОГРАЖДАЮЩЕМ "РУССКОЕ ПОЛЕ ЭКСПЕРИМЕНТОВ" И О ТОМ, КАК…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments