Алина Витухновская (blackicon) wrote in a_vituhnovskaya,
Алина Витухновская
blackicon
a_vituhnovskaya

Category:

РОМАН 2 (продолжение)

Начало - http://blackicon.livejournal.com/256501.html
А я с Димой-Толстым,впоследствии - Красивым Димочкой дружила, но исключительно по его инициативе, и скорее, как дружат с девочкой. С 15 лет почти до 20 длилось это  странное,неестественное общение . Многочасовые разговоры по телефону... Впоследствии он убеждал меня, что "их записывало ФСБ", ибо "я опасна". Редкие встречи, и каждая из них с дурным концом. Как-то он уговорил меня, выпить с ним пол бутылки водки в истерично пахнущем туалете Дома Культуры Всеросийского Общества Слепых. И после, я добиралась домой в психоделическом отвращении, экзистенциальном презрении к себе, опустившейся столь низко, и даже не низость "падения" смущала меня, а его типическая подростковая банальность, излишество стандартизированного чужого опыта деформировала мою нездешнюю суть  - опасалась я..
Так же презирала я Димочку, что, казалось, намеренно очеловечил, упростил, деперсонолизовал в всеобщую абстракцию, в анонимное что-угодно, с той, возможно, изощренной целью нетерпимого к чужеродномку маньяка, коей было уравниванивание меня с ним в этом падении, где я обезличенная до человечей всего лишь самки, в фантазии его обретала ту чаемую доступность, после чего, Димочка лишился бы магических и иерархических преград, и смог бы наконец, без насекомых реверансов проявить ко мне мутную  свою улиточную похоть, похоть животно-устремленного механизма, исполненную чем-то высшим, нежели  простым удовлетворением инстинкта, скорее пролетарским неким ресонтименто, что ставит галочку, в разинутой шубе недоступной буржуазной богини, пренебрегая ее телом не от бесполости даже, а от социального комплекса, возведенного в страсть. (Похоть марксистского почти расчета, декларацию равенства, обреченное в "поиметь", как жаждет этого униженное чудовище с антифалическим осиновым колом внутри, вгрызающегося в кружевное отчаянье вооброжаемой ведьмы.
В этой похоти была своеобразная справедливость, как понимает ее дегенеративный прол, отрицающий себя ровно в степени  личной нафантазированной вседозволенности, ибо вседозволенность, возвышает подобных.

Похоть эта была похожа на искусственную стимуляцию отстраненного уже от озверения униженности тела, на гусеницу мучительного болезненнгого либидо, гусеницу-паравоз, упорный мглистый мезанизм, чьи колеса разинутыми кровортами пожирали бесконечных Каренин, некроманекенщиц русских рельс.

Ежели Димочку не усложнять, а напротив онасекомить упорным взглядом Набокова смерти, его подход ко мне можно было назвать типично-пролетарским, с легким намеком шизоидности, выдаваемой за экзистенцию. И вот такая похоть-любовь квазимордое томленье мясника, фантазированного любовника леди Чатерлей случалась с ним приблизительно раз в месяц. Всё остальное время мы общались с ним просто так ,и бесполым собеседником-спонсором он устраивал меня вполне.

Но после подобных приступов, я начинала ненавидеть его не формально астенично , ленивым апатичным предметом, коий оскорбили потными мыслями, а неистово и всерьез, будто по бестелесности моей, по трагедии не-тела, а кувшина или ,к примеру, куклы без органов, прополз он чевяком или липким слизнем, мамлеевской внутренностью , говорящей о своем, жутком и унизительном. Не будь я при том столь рассудительна, и даже как-бы слегка мертва, во мне бы вызрело стремительное убийство, писательский мозг чесался чертополохом пугала и дрожал похотливым насилием чикатилистых рук, вовремя отрубленных бесчувственной расчетливой горгоной-меня, где школьная форма рисовала тираническу чиновничую онтологическую девственность, обрамленную белыми кружевными рукавами массонской манашенки или Будущей Владелицы Мира.

Но убийство - чрезмерная роскошь, и распущенность, в некотором роде. Поэтому, все что я могла себе позволить - прикрикнуть на Димочку или ударить его чужой как-будто рукой. В этом не было ни чувственного, не садистического, только брезгливое рацио, что обясняет отношения между мною и, например, пауком или же клопом.
Подобные резкости с моей стороны Димочку  одновременно отрезвляли, он как-бы делался тенью, выглаженным костюмом с ничего не выражающими глазами, при этом,  параллельно как-то вводили  его в странное сумеречное состояние психического больного,  словно костюм его бестелесно вешался в гардеробе ада и безглазо всматривался во тьму, жалобно иногда скуля и читая наоборот то Бродского, то Штирнера на немецком. Потом он пускал слезу и пугливо завывал. Костюмом он как-то трезвел,  обретал тело, ясность ума, снимал себя с вешалки и выходил в реальность, где был неотличим от других. До следующего приступа.
Однажды он затащил меня в макдональдс (описать...)

Как-то Димочка пригласил меня в Питер. Поездки туда виделись мне ритуально-обязательными. Казалось, все важное должно произоити именно там. Ведь - Москва - обыденность, быт, реальность. А Питер - некое сакральное место. Специальное и Магическое.
В поезде с Димочкой вновь случился приступ. Он обернулся жабистым фантомом в очках, украденных на могиле не умершей еще Новодворской (время еше не подошло, но давало сигналы нелинейности), а черные ритуалы шли как-то параллельно русской истории. И Валерия Ильинична смотрела на нас из царства мертвых запотевшими стеклами всезнающей пророчицы, пытаясь неуклюже сорвать с Димочки краденые очки, при этом оба они стеснялись чего-то слепого, схожего внутри себя.. Мертвого какого-то мотылька на кладбище...

Близость Димочкиного медузно-слякотного тела, деперсонализация его я, сходная с героем романа "Жилец", кафкианская паучья распятость жертвы, членистоногость морской, может быть, звезды, при этом неумело пришитый глупый пафос сморщенного жутью себя члена, потные тянущиеся ко мне лапо-руки, с жидким, но настойчивым пушком преждевременной половозрелости плюшевого неваляшки, а особенно его скользкие, липкие, быстрые дурные мыслишки, подобные тем, что вертятся внутри интерзоновских жуков с вечной интоксикацией и пишущих машинок, похожих на Аушвиц для моли низших моли-расс, пишущих машинок из кроненбергского голого завтрака, порождателей анально-непристойно гениальных текстов, о которых Димочка мог лишь робко мычать. Также Димочкина наглость любить...

Все это вкупе казалось мне чем-то оскверняющим и унижающим мою сущность, мою отдельность, мою продекларированную и известную Димочке Идею Себя, где не было места анальному изнасилованию черных дыр и прочим изыском тараканьего шика. Я была трезва как мертвый чиновник, как путин в гробу с лицом Мерелин.

Димочка - нарушитель иерархии. Мутирующий самец, мучимый собственным ничтожеством. Смеющий мечтать о соитии со мной, аскетическим мраморным чудищем Ничто, в девочкиной одежде и приспущенных гольфах некростатуи.

"Может, быть, Димочка, ты считаешь, что я как ты? Опарыш? Прыщ опыта? Пара тварного мира? Пара безропотного опыта пола? Лолита гусеницы? Челотело? Чикатилистыми клыками расхохочусь, откушу солнышко-одуванчик. Пыль твоих фантазий развеется в аду. Ты пыльца без лица. Я - ты-отрицание ?"

"Нет",- ответил Димочка слезливым лакеем, слизнем мысли - "ты другая, ты не для меня, ни для кого, недоступность пустоты, гамлет нелегетимной яви, я тебя не посмею иметь, ведь я смердящая смердь, а ты девочка-смерть. Ты красивая, ты снежная королева в замке, та антиева, ты адам, прошедший в дамки, шах тьмы, ты не мы!"

Все это он произнес беззубой скороговоркой логопадали, безротым всхлипом раба. Казалось, Димочка, полагал паталогией лживотного, что этим гономонологом он утешит или успокоит меня, смягчит, как высыланый из карамели мягкий знак слабой речи, или же, он просто трусил, ожидая очередного удара плетью злого не-тела, сапогом деревянной инвалидной куклы-монстра.
Казалось, Димочка готов стать жабо-пажом, дегенеративным иванушкой, ванькой-встанькой, сосательным петушком во рту демиурга с зоны, колымской шалавой, баландой русского дна, но нет резона. Я вне, я одна. Мне не помочь, Ди-мочь. Ты насекомое. А я космос.

А моя надменность, гордыня самости, инаковость, снобизм  - с тобою не связаны. Нет ничего, над чем желала бы я возвышаться. Я помимо и вне. Не ваша. В вышине ошарашенной башней падаю в бездну. А ты на шарнирах хаоса и страха ползешь в череп расколотой черепахи.

 Похоть жри губами раба перезрелой нетрезвой черешни.
А я как нефтяная труба неженщина и безгрешна.
Ты серость.  А я ресурс. Судьба няшна и фетишна. Но все черешни и сливы червивы.
Я не здешняя. А вы черви из сливы.
Червь из слив желает быть счастлив. А я не гедонист.
А Диоген ,не загораживайте мне Ницш-еанскую бездну.
Мне угоден ее беспристрастный взгляд.
Она говорит мне "ЧИЗ"- как я исчезну.
Я хохочу, хо-чу в ад. Димочка, мне дьяволично. Я модель Ничто. Димочка-дичь ты. Никто. Не калечь об меня свое чикатлениным вышибают клини. Лепи куличи. Пасхальные.  Как сахарный кремль. Русь в хаосе. Я как в мавзолее ленин. Как лениным вышибают клин, я осиновый кол. Солнце растаяло - русский блин. В горле ком. В големе морок.  В мордоре орк. Я монстр. А ты Иванушка-Дурачок. Монстру и в мордоре ок. Скоро одену кольцо всевластья. Димочка этого текста  кусок. Заканчиваю. Ждите следующей части. К ней ты уже был мертв, выпрыгнув из ок...
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments