b_mikhailov (b_mikhailov) wrote in a_vituhnovskaya,
b_mikhailov
b_mikhailov
a_vituhnovskaya

Categories:

ДИКТАТУРА НИЧТО (2)

Мефистофель: «Достойно гибели все то, что существует»

Культ Ничто

В Новое время с проповедью небытия выступил Артур Шопенгауэр (1788-1860). В книге  “Мир как воля и представление” (1819; 1844) он выступил с утверждение, что метафизической  первоосновой мира является слепой неудержимый порыв, тождественный с той известной «до интимных подробностей» волей, которую каждый обнаруживает внутри себя. Видимый мир – порождение этого демонического порыва, шарахающегося от одного желания к другому.  Воля свободна, как то, что существует вне пространства, времени и причинности,  и  едина, как то, чему само условие возможности множественности чуждо. Она стоит  производящим и движущим моментом за всяким явлением природы: любое движение или действие  есть не что иное, как объективированный, т.е. вступивший в поле воззрения, акт воли. Проявления ее многоразличны и подчинены духоподобному вездесущию неизменных законов природы. Индивидуумы – это частные проявления единой и всегда идентичной воли, которая в своих проявлениях вступает в борьбу сама с собой и  служит своей собственной добычей, «ибо кроме нее нет ничего и она – голодная воля»

Поэтому жизнь есть постоянная борьба, насилие и страдание

Человека бессознательная воля наделила разумом – особой  органической функцией мозга, предназначенной служить вспомогательным средством в борьбе за существование. Разум вторичен по отношению к суфлирующей ему воле:  вечное в человеке – это воля в ее наиболее общем и метафизическом смысле, наоборот, смертное – это его разум. У нормального человека  разум работает в угоду воли совершенно так же, как и прочие органы. Однако у высокоорганизованных индивидуумов разум способен освободить себя от  подчинения воле и подняться до беспристрастного созерцания зрелища жизни. Исключительный индивидуум видит, что воля в каждом своем проявлении  в каждый конкретный момент «теперь и здесь» хочет жить и удовлетворять свои жизненные потребности, так что   «все равно, сказать ли просто воля или воля к жизни: последнее есть только плеоназм». Находясь в постоянной вражде сама с собой, она постоянно раздирает себя на части, чтобы беспрестанно снова воспроизводить себя, и осуждена, в силу самой своей природы, на вечные страдания  без передышки, без отдыха и без смысла. Он слышит несмолкающий вопль смерти во всех царствах жизни и убеждается, что жизнь есть нечто такое, чему лучше было бы вовсе не быть, а полное отсутствие сознания, исчезновение всех грез – самое желанное событие в жизни и  единственно возможное освобождение от страдания,  гложущего всякую тварь:  «Если представить себе, насколько это возможно, множество бедствий, страданий и всякого рода мук, освещаемых солнцем на своем пути, то станет понятным, что лучше бы ему производить на земле так же мало жизненных явлений, как на луне, и что лучше было бы, если бы поверхность первой, как и луны, оставалась в кристаллизованном состоянии. На нашу жизнь можно смотреть, как на эпизод, напрасно смущающий спокойное блаженство небытия…» Познав интуицией, что воля повсюду одна и та же, что все существа, в сущности идентичны и разъединены только иллюзией сна, высокоодаренный индивидуум страдания всего мира делает своим собственным, выносит миру обвинительный приговор и желает его уничтожения.

Настоящее решение вопроса состоит, однако, не в самоубийстве: «Самоубийца отрицает личность, но не вид», – а в отрицании в себе воли к жизни.  Конец этого безнадежно плохого мира, следует искать «не вне, а внутри нас». Познав бренность бытия,  человек должен  добровольно отказаться от всех обманчивых и эфемерных наслаждений, чтобы  уничтожить в себе  волю к жизни. Полное отрицание жизни в одном индивидууме, поскольку воля едина,   означало бы уничтожение воли вообще. Один  мистический акт   абсолютного жизнеотрицания мог бы  освободить весь мир от бремени существования.  Все произошло бы так, как если бы воля, увидев себя в  зеркале сознания одного из своих проявлений, содрогнулась от ужаса и  пришла к отрицанию самой себя. Это и есть «спасение»: «то, что остается после окончательного упразднения воли для всех тех, кто еще исполнен воли, есть, конечно, ничто. Но и наоборот, для того, чья воля обратилась назад и отринула себя, этот наш столь реальный мир со всеми его солнцами и млечными путями – ничто». С обращением воли,  весь видимый мир свернется в Ничто, поскольку он лишь «представление».

Восхищение Шопенгауэра аскетизмом великих жизнеотрицателей прошлого,  преодолевших в себе волю к жизни,   не производит впечатление искреннего. Во всяком случае, не исключая теоретическую возможность уничтожения мира одним индивидуумом,  Шопенгауэр заключает, что  задача  уничтожения мира  может быть более успешно достигнута  на пути коллективного усилия, а именно через всеобщий  отказ от деторождения. По мнению Шопенгауэра, воля человека имеет ту же цель, что и воля животного: «питаться и порождать детей», и характеризуется «полюсом гениталий как своим фокусом». Жалом вожделения воля гонит каждого индивидуума к самопродолжению, чтобы продлить абсурд бытия  в бесконечности: «Всякое удовлетворение воли сызнова оживляет ее и делает ее все более страстной». «Человек – это длящийся след совокупления». Поэтому удовлетворение полового влечения и  деторождение есть «самое сильное утверждение жизни»,  «хотение жизни в повышенной потенции» и  подлежат безусловному отвержению, наоборот, в девстве, бесплодии, игнорировании повелений пола состоит наивысшая мудрость.  Новый завет отказа от деторождения должен заменить ветхозаветную заповедь размножения.  Человек должен изо всех сил должен противостоять   «выказываемому гениталиями половому влечению»: «Если эта максима (отказ от деторождения) станет всеобщей, то человеческий род прекратится. Вместе с человеком, в силу связи, существующей между всеми проявлениями воли, исчезнет и  мир животных: так полный свет изгоняет полутени. С совершенным уничтожением познания и остальной мир сам собой превратился бы в ничто,   так как без субъекта нет объекта»Долг каждого содействовать самому вожделенному для человечества событию.

В целом, что было догмой для буддиста, осталось догмой и для Шопенгауэра. Однако если Восточный  Будда говорил только о личном спасении, то Западный считал возможным уничтожение  (самоуничтожение) метафизической   основы мира – Воли, «этого чудовища».

Планирование небытия

Долгое время идеи Шопенгауэра не встречали отклика, но  все более распространились, пока философский пессимизм не вошел в моду. Немецкий философ Эдуард фон    Гартман (1842-1906) сделал следующий шаг, опубликовав в 1869 году “Философию бессознательного”. Гартман рассматривал мир как волю и представление, но если Шопенгауэр самостоятельною сущностью считал только волю, а представление признавал   ее подчиненным и второстепенным продуктом, то Гартман считал, что воля и представление  равноправны в том смысле,  что без представления нет воли,  ибо во всяком хотении представление уже содержится в качестве цели. Метафизической основой мироздания является представляющая воля, которая едина в себе и лишена индивидуального сознания, почему и называется Бессознательным.  Представление и воля –  это  атрибуты   Бессознательного. Воля сама по себе  активна, но слепа и неразумна;  представление же разумно, но абсолютно бессильно и лишено всякой активности. Сперва оба эти начала находились в состоянии чистой потенции, или небытия, но затем воля абсолютно случайно и бессмысленно захотела хотеть и перешла из потенции в акт. Действительное бытие обязано, таким образом, своим существованием безумству воли и отличается поэтому существенным характером неразумности и бессмысленности: есть то, чего не должно быть.  Эта неразумность бытия проявляется как неудовольствие и страдание, которым неизбежно подвергается все существующее. Однако в противоположность Шопенгауэру,  утверждавшему, что мы живем в наихудшем из возможных миров, Гартман полагал, что в существующем мире все учреждено самым лучшим и разумнейшим образом, хотя он все-таки и преисполнен скорбей, и поэтому существование его хуже, чем если бы его вовсе не было. Такое положение вещей Гартман    объяснял тем, что хотя сущность мира определена безусловным разумом, его существование положено чем-то вполне неразумным.

«Некоторые мужи в тумане глубокомыслия хватали через край и подсовывали природе нелепые и смешные цели», – писал Гартман. На самом деле разумность  мирового процесса может состоять только в постепенном приготовлении к уничтожению того, что создано первичным актом воли. Представление, отрицательно относящееся к действительному бытию мира, не может, однако, прямо и сразу упразднить его, будучи по существу своему бессильным и пассивным, почему и достигает своей цели окольным путем. Управляя в мировом процессе слепыми силами воли, оно создает условия для появления органических существ, обладающих сознанием, ибо только существо наделенное сознанием  способно преднамеренно содействовать собственному уничтожению. Прогрессируя мировое сознание, сосредоточенное в человечестве,   прогрессируя, проходит через три стадии иллюзии.

На первой человечество воображает, что блаженство достижимо для личности в условиях земного природного бытия, но все считавшееся источником счастья: молодость, здоровье, утоление голода, супружеская и семейная любовь, жажда славы и т.д., приводит к полному разочарованию. В особенности половая любовь, которая «доставляет заинтересованным лицам гораздо более страданий, чем удовольствия», так что «рассудок должен бы советовать полное воздержание от любви и, как средство для достижения этой цели, уничтожение полового влечения, т.е. кастрацию, если последняя действительно устраняет половое влечение».

Убедившись  в невозможности достичь счастья в этом мире, человечество вообразило, что личное блаженство может быть достигнуто в предполагаемой  загробной жизни. Это было второй стадией иллюзии.

Разочаровавшись в возможности достичь счастья в настоящей и загробной жизни, человечество бросилось в объятья третьей иллюзии.  Оно предположило, будто достигнет счастья в будущие времена космического процесса. Отказавшись от идеи личного блаженства как высшей цели, оно стремится к общему коллективному благосостоянию путем научного и социально-политического процесса. Однако и это заблуждение: «Сколько бы человечество ни шло вперед,  никогда не удастся ему не только устранить, но даже уменьшить главные беды, его гнетущие: болезнь, старость, зависимость от воли и власти других, нищенство и недовольство. Сколько бы лекарств ни нашли против болезней, число последних, особенно столь мучительных хронических болезней, все же будет возрастать быстрее, чем успех медицины. Всегда веселая молодежь будет составлять лишь частицу человечества, в то время как остальная часть его будет охвачена угрюмою старостью». Прогресс ведет  к увеличению страдания, поскольку страдание растет вместе с осознанием его, а умственное развитие сопровождается увеличением чувствительности нервной системы.

Убедившись в обманчивости всех своих надежд, человечество «окончательно отказывается от какого бы то ни  было положительного счастья и жаждет полного отсутствия страданий, небытия или нирваны. Речь здесь идет уже   не о стремлении, обнаруженном каким бы то ни было отдельным индивидуумом, но обо всем человечестве, жаждущем уничтожения, небытия». Этот исход – «единственный который можно себе представить». Другими словами, разочаровавшись и в третьей, последней иллюзии, наиболее сознательная часть человечества, сосредоточив в себе наибольшую сумму мировой воли, примет решение покончить с собой, а через то уничтожить и весь мир.

По поводу возможности уничтожение мира Гартман говорит: «Если бы эта победа была невозможною, если бы мировой процесс  был бы бесконечен и исчерпывался бы только слепой необходимостью и случайностью, не представляя никакой возможности к благополучному завершению, то, конечно, тогда и только тогда мир представлял бы собой нечто абсолютно безнадежное, он был бы адом без исхода, и тупое самоотвержение было бы единственно возможной философией. Но мы признаем в природе и истории   величественный и чудесный процесс развития и верим в конечную победу все ярче и ярче светящегося разума над неразумием слепого воления и в конец процесса, несущий нам спасение от муки бытия, и в то, что мы можем внести свою лепту в уничтожение мира, если будем руководиться разумом».

Стремление к индивидуальному отрицанию воли даже нелепее и бессмысленнее, чем самоубийство, ибо медленнее и мучительнее достигает только того же – прекращения конкретного явления, не затрагивая его сущности. Таким образом, всякий аскетизм есть заблуждение, но заблуждение относительно пути, но не относительно цели. Признавая, в отличии от Шопенгауэра, реальность времени и пространства, Гартман полагал, что не ведет   к желанной цели и всеобщий отказ от деторождения: «Какой был бы прок, например, от того, что человечество вымерло бы в следствие полового воздержания, а несчастный мир продолжал бы свое бытие: в результате оказалось бы, что Бессознательное должно было бы воспользоваться первым случаем создать нового человека или ему подобный тип, и вся история стона и скорбей пошла бы сызнова. Конец развития, исход мирового процесса мыслим только как всеединый акт, не как индивидуальное, но как космически-универсальное отрицание воли, как последнее мгновение, после которого не будет никакого воления, никакой деятельности».

Поскольку  представление – это только направляющая, но не движущая силу, сознательное познание не может прямо уменьшить и уничтожить волю: оно способно только возбудить противоположно направленную волю. Но как только мотивированная сознанием противодействующая воля сравняется силою с подлежащею уничтожению  мировой волей, то они вполне  парализуют и уничтожат друг друга.

Поскольку нет никакой гарантии, что песочные часы бытия не перевернутся еще раз и долгожданное упразднение мира не обернется  очередной сменой декораций, Гартман предложил несложный расчет вероятности того, что воля после нескольких актов хотения и самоотрицания снова решится на хотение. Поскольку воля абсолютно свободна в своем выборе решиться на хотение или на нехотение,  вероятность того, что выход хотения (а вместе с ним и  мирового процесса) из потенции повторится n раз равна вероятности выкинуть монету орлом n раз к ряду, т.е. (½)n. Очевидно, что вероятность многократного выхода воли из потенции невелика, и, следовательно, рано или поздно существование умиротворится в священном покое Ничто.

Гартман задавался вопросом: «будет ли человечество способно к такому подъему сознания, чтобы достигнуть цели, или же возникнет для того другой высший вид на Земле, или же цель будет достигнута при более благоприятных условиях на другом небесном теле?», – и отвечал: «как бы то ни было, в известном нам мире, мы первенцы духа и должны честно бороться». Как писал конгениальный Гартману Ренан, не помню по этому ли поводу: «Когда-нибудь, быть может, погибнет и планета на которой мы живем, а вместе с нею и все надежды наши, но бесконечное развитие совершается  в таком  неизмеримом пространстве, что это  нисколько не отразится на судьбе Вселенной и цель ее рано или поздно будет достигнута. Кто знает, быть может, новорожденная звезда, дрожащие лучи которой с недосягаемой высоты еще не озарили страждущей земли, станет когда-нибудь колыбелью той божественной правды, о которой напрасно мечтали безвинные страдальцы и величайшие герои человечества». Однако в ожидании того момента, когда  человечество окажется, наконец, в состоянии технически осуществить уничтожение мира, индивид должен жить только «полным примирением с жизнью и ее страданиями, а не трусливым отречением и уклонением от них», жить и размножаться, несмотря на убеждение в том, что счастье никогда не будет достигнуто, поскольку только «полностью предоставив себя космическому процессу» можно  приблизить осуществление его цели – «всеобщего мирового освобождения». Такой совет, данный Гартманом, позволяет отнести его систему к разряду систем, проповедующих смирение.

Проект Гартмана не привлек ни теоретического, ни тем более практического интереса, способного составить основу социального действия. Однако Гартман предложил первое теоретическое обоснование пессимизма, не просто говорящего Нет, но творящего Нет. Надежды возлагаемые Гартманом на технотронное будущее человечества, более определенны, чем шопенгауэровские надежды на нирвану для всего человечества. Осуществление идеала небытия отныне связывается не с волеизъявлением достигшей просветления личности, но мыслится как результат детерминированного процесса, охватывающего всю историю.

Искупление мира

Из системы Гартман оставался один шаг до вывода о том, что все люди должны заняться самоистреблением, чтобы, таким образом, осуществить «искупление» мира. Филипп Майнлендеру (1841-1876)выступил против  гартмановской теории смирения с целью содействовать космическому процессу. Майнлендер полагал, что все бытие тяготеет к небытию. До начала мира существовало только одно неопределенное существо –   «Бог», который чтобы исчезнуть дал начало миру, который есть средство для достижения цели небытия, даже единственно возможное средство. Мировой процесс заключается в непрерывном раздроблении рассеянной во вселенной божественной творческой силы. Раздробляясь в бесчисленных актах творения, эта сила истощается. Смерть есть абсолютная цель Вселенной и человеческой жизни. Соответственно воля каждого индивида должна быть направлена также к небытию. Майнледер описывает феноменологию самоубийства: «Сначала он [потенциальный самоубийца] бросает тревожный взгляд на смерть и с ужасом отворачивается от нее. Затем он с трепетом вращается вокруг нее отдельными кругами. Но каждый день эти круги становятся все уже и, в конце концов, он усталыми объятиями обнимает смерть и смотрит ей прямо в глаза: тогда обретает он покой, тихий покой».  Тотальное самоистребление человечества к спасению из этого чистилища без милости приведет и самоуничтожению мира. Пустившись по столбовой дороге коллективного самоубийства, человечество уничтожит зло в его логове, освободит все сущее от самосожжения на медленном огне страдания, а себя от адских мук земного существования. Верный своей теории  Майнлендер покончил самоубийством, едва  достигнув 35 лет.

Учение знаменитого венского философа Отто Вейнингера (1880-1903), автора  нашумевшей книги “Пол и характер” (1903), стоит несколько в стороне от магистрального русла немецкого пессимизма.   Исходя из довольно  сложных метафизических и этических соображений Вейнингер требовал  совершенного воздержания для обоих полов, недоумевая по поводу «удивительного опасения, для которого самой ужасной мыслью представляется возможность вымирания человеческого рода».   Вейнингер   застрелился  на 23-м году жизни.

Как вода, куда бы она ни текла, всегда течет вниз

Русский плач

Книга Вейнингера имела бурный успех в России. Сам Вейнингер, однако, находился под сильным влиянием Льва Толстого, который еще в самом начале своей  литературной карьеры, писал своему другу Фету: «Неизменное восхищение овладело мною при чтении Шопенгауэра, и я испытал благодаря ему целый ряд душевных наслаждений, подобных которым я не знал до сих пор. Не знаю, изменится ли когда-нибудь мое мнение, но в настоящее время я нахожу, что  Шопенгауэр – самый гениальный человек в мире. Это целый мир в невероятно малом и прекрасном отражении». До 1890 года портрет Шопенгауэра был единственным в   рабочем кабинете Толстого. В это время писатель пришел к выводу, что человеческому роду лучше прекратится. Герой “Крейцеровой сонаты” (1891) Позднышев, проповедуя воздержание от деторождения, вовлекается в дискуссию со случайным попутчиком:

Все-таки, – сказал я, – если бы все признали это для себя законом, род человеческий прекратился бы.

Он не сейчас ответил.

–   Вы  говорите, род человеческий как будет продолжаться? – сказал он, усевшись против меня и широко раскрыв ноги и низко опершись на них локтями. – Зачем ему продолжаться, роду-то человеческому?

–        Как зачем? Иначе бы нас не было.

–        Да зачем нам быть?

–        Как зачем? Да чтобы жить.

–      А жить зачем? Если нет цели никакой, если жизнь для жизни нам дана, незачем жить. И если так, то Шопенгауэры и Гартманы, да и все буддисты совершенно правы. Ну, а если есть цель жизни, то ясно, что жизнь должна прекратиться, когда достигнется цель.

Федор Достоевский, размышляя над вопросом о судьбе общества, охваченного европейской заразой атеизма и социализма, полагал, что жизнь на земле в этом случае   закончится массовым самоубийством. В одной из статей Достоевский описал гипотетическую ситуацию – царство дьявола на земле.  Введя человечество в искушение, дьявол одарил его научными открытиями, которые привели к уничтожению нужды и бедности. Что стало бы тогда с людьми? «[Они] извлекали бы из земли баснословные урожаи, может быть, создали бы химией организмы, и говядины хватило бы по три  фунта на человека, как мечтают наши русские социалисты – словом, ешь, пей и наслаждайся. <…> Но вряд ли и на одно поколение людей хватило бы этих восторгов! Люди вдруг увидели бы, что жизни уже более нет у них, нет свободы духа, нет воли и личности, что кто-то у них все украл разом; что исчез человеческий лик. <…> И загнило бы человечество; люди покрылись бы язвами и стали кусать языки свои в муках, увидя, что жизнь у них взята за хлеб…» В результате возникла бы эпидемия самоубийства: «Настанет скука и тоска: все сделано и нечего более делать, все известно и нечего более узнавать. Самоубийцы явятся толпами, а не так, как теперь, по углам; люди будут сходиться массами, схватываясь за руки и истребляя себя вдруг, тысячами, каким-нибудь новым способом, открытым им вместе со всеми открытиями».

В книге “Оправдание Добра” (1897) Владимир Соловьев (1853-1900) развил особую нравственную систему,  согласно которой рождение есть путь смерти, а смерть есть неизбежное последствие животного размножения. Природная и слепая сила жизни вовлекает и человека в эту смену  гибнущих поколений, вытесняющих друг друга.. Человек этому внутренне противится, не  желая повиноваться закону вытеснения поколений. Но он должен и  действительно ему противиться, аскетически воздерживаясь от деторождения, через которое человек утверждает собственным согласием «темный путь природы, постыдный для нас своей слепотою, безжалостный к отходящему поколению и нечестивый потому что это поколение наши отцы»: «Сила духовно-телесного творчества в человеке есть только превращение или обращение внутрь той самой творческой силы, которая в природе, будучи обращена наружу, производит дурную бесконечность физического размножения организмов... Обращая силу своей жизни на произведение детей, мы отвращаемся от отцов, которым остается только умереть…»

Николай Бердяев (1874-1948) утверждал: «Отталкивание от родовой жизни принадлежит к самым первоначальным и неистребимым свойствам моего существа.  Отталкивание во мне вызывали беременные женщины… Деторождение мне всегда представлялось враждебным личности, распадением личности… Перспективы родового бессмертия и личного бессмертия противоположны. Тут я не только согласен с Вл. Соловьевым, но так всегда думал, до чтения Вл. Соловьева, и еще более так чувствовал». Сходные взгляды проповедовали Федоров, Мережковский и другие мыслители Серебряного века.

Механическая Боль

Мировоззрение Алины Витухновской совершенно самобытно. Философскую родословную можно измыслить – легко подобрать примеры сходного мировосприятия: «Почти три года, как я каждый день думаю о самоубийстве», – писал Шлегель; «Я страдаю всем существом и от всего существующего», – Ницше (ср. с «мукой от Всего  Вообще» Алины, [«Великий, исключительный человек почти ежедневно находится в состоянии простого смертного, отчаявшегося в жизни и потому готового на самоубийство», – Вагнер; «Я никогда не проводил и месяца без мыслей о самоубийстве», –  Шпенглер.  Все эти совпадения означают только, что мышление  в модусе радикального далекоидущего недовольства всем существующим  во все времена приводило к одним и тем же выводам: «Всех тянет к одним и тем же Минотаврам в одни и те же лабиринты», – как  писал друг Алины С.

Творчество Алины Витухновской метафизично, но волнует ее скорее прикладное, практическое значение метафизических принципов и только в этом смысле «метафизическое» страдание для нее сильнее   «физического».
Слова
Кучкиной: «Метафизика мучает ее с той же силой, с какой другого человека мучает физика»  – отражают в действительности не первые проблески понимания, а набивший оскомину нравственный идеализм штатной журналистки, не верящей уже в возможность настоящей физической боли «от ничего», но жаждущей чего-то метафизического, исполненного, по ее мнению, высшего смысла. Как писал Ницше: «Что же касается страданий духовных, для меня в каждом отдельном случае важно то, познал ли человек эти страдания на собственном опыте или знает о них лишь понаслышке; считает ли он необходимым прикидываться знатоком в этой области, полагая, будто это признак более утонченного воспитания, или он вообще в глубине души не верит в большие душевные страдания…».


Никакого высшего смысла в действительном страдании нет, и сама Алина вопрошает:

"Какой смысл в постоянных изматывающих приступах страха и неприятия, преследующих меня всю жизнь, не меняя своей сути, вне зависимости от обстоятельств? Ведь информация, содержащаяся в них одна и та же. К чему в сотый раз переваривать те же идеи?..   мое страдание непроизводительно, не функционально. Затвердеваю в ужасе. Но ужас не ярок, он статичен и скучен…"

Чуть ранее она утверждает:

"Этот опыт пытки заменит библиотеку"

Это опыт-то «метафизического» страдания заменит библиотеку? Речь идет о физическом страдании, хотя и специфическом. В другом месте Алина говорит о «точности формулировок», возникшей из «интуиции, идущей не через рефлекторное чувствование, а через Механическую Боль» . Если «перевести» эту  фразу, получится примерно следующее: «рефлекторной чувствование»  – это рефлексия  или  в нашем случае  метафизическое страдание, «Механическая Боль» – это физическая, физиологическая боль, безотносительная к сознанию, т.е. боль с  оттенком обыденности, безвкусности. Очевидно, что метафизическое страдание проистекает от невозможности незамедлительной   реализации    метафизической сверхзадачи, и  как таковое вторично, есть довесок к физическому страданию.

В этом непроизвольном мироощущении заложена ДНК ее мировоззрения. Идея уничтожения реальности образует как бы центр тяжести всего ее творчества, лучецентр, связующий ее поэтические миры. Сказка, мистика, искусство и философия все находится у нее во взаимопереплетении, выражая одно и то же различным образом, имея предпосылкой внутренние ценности одинакового рода. Складывается впечатление,  будто вращающееся колесо  мышления Алины стоит на месте, подобно свастике, обретая в статическом движении динамическую неподвижность. Если судить по ее книгам, то  с  1993 года в мировоззренческом смысле с ней не произошло никакого переворота, никакого изменения, и, кажется, что ничего подобного не было и в детстве. Алина словно бы родилась, подобно Афине Палладе, во всеоружии, – именно «родилась», а не «стала», – сохранив от рождения изначальную верность своему мировоззрению.

Диктатура Ничто (1) http://a-vituhnovskaya.livejournal.com/461759.html



Subscribe

  • ПРИРОДА ЗЛА!

    Природу сакрализуют подобно "богу". Ей приписывают некую мудрость, сбалансированность. Однако, это всего лишь программа, довольно примитивная,…

  • БЛЕСК И НИЩЕТА ПРИДВОРНОЙ ОБСЛУГИ

    О СНОБИЗМЕ ОТЕЧЕСТВЕННЫХ ПРИДВОРНЫХ И ТЯЖКОЙ СУДЬБЕ ИМПЕРСКИХ НАЦИОНАЛ-ПАТРИОТОВ. СПЕЦИАЛЬНО ДЛЯ "НОВЫХ ИЗВЕСТИЙ" Мать «великого» российского…

  • ГИБРИДНАЯ ТРЕТЬЯ МИРОВАЯ

    О ТРЕТЬЕЙ МИРОВОЙ ГИБРИДНОЙ ВОЙНЕ, ГЛОБАЛЬНОМ КРИЗИСЕ КОМПЕТЕНТНОСТИ, МЕНТОВСКОЙ ЛОВУШКЕ ПОД ВИДОМ "УГ" И ПРОЧИХ АВТОХТОННЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЯХ…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment