Михаил Бойко (mboyko) wrote in a_vituhnovskaya,
Михаил Бойко
mboyko
a_vituhnovskaya

Category:

Первое эссе

Это эссе я получил по электронной почте от лично не знакомого мне Константина КОСЕНКОВА. Рекомендую!



Константин КОСЕНКОВ


ПОЭЗИЯ А. ВИТУХНОВСКОЙ В КОНТЕКСТЕ СОВРЕМЕННОЙ КУЛЬТУРЫ


Маргиналии к книге А. Витухновской “Черная икона русской литературы” (Екатеринбург, Ультра.Культура, 2005)


Мы живем в последние времена, и очищение перед Концом Мира призывает к нам страдания. Мигель Серрано однажды написал: “Существуют бесчисленные миры, отличные друг от друга, но размещённые не в разных пространственных секторах, а как бы накладываясь друг на друга, миры, скрещивающиеся или параллельные, не встречающиеся и не чувствующие друг друга, но контактирующие друг с другом интуитивно. В одном из этих миров, словно странное проклятие (Произнесённое Проклятие), и возник Демиург. И проник во Вселенную Духа, как болезнь…” (Серрано Мигель. Наше мировоззрение. Раздел “Наше мировоззрение”, глава “Ответ бессмертных”, С. 65).


Нам необходимо лечение – уничтожение Демиурга и зараженных виртуально-магических миров. И позволил себе высказать это только один человек – Алина Витухновская, написавшая однажды про “Bauhaus, звучащий в ушах похабного бога”. Бог, безусловно, есть. Бог, несомненно, плох. И не зол, а ущербен.


Алина Витухновская совершенно неэкстремальна, ибо зачем миру ущербного Бога действие, которое ухудшает то, что лучше уничтожить. Однако вокруг её личности (и совсем не по сути её сущности) постоянно ходит очень много слухов.


Витухновская или, скажем, Лимонов ассоциируются с террористическим fiction (Этот фрагмент написался мною в рамках наблюдению реакции на творчество тех авторов, которые противопоставили себя литературе в рамках политического дискурса, а ключевым словом избрано fiction, потому что виртуальная реальность политического делает все акции Лимонова, Витухновской рекламной субстанцией в противоположность травматическому опыту, точнее, к травматической схватке с реальностью. У Лимонова и Витухновской страдание набирается в тексте жизни крупными буквами, что отнюдь не отменяет его, выражая скорее нефиксированное стремление, la passion du reel, “жажду реального” по Алену Бадью. Речь идет о степени страдания и о его дозволенности в рамках той картины мира, которую и Лимонов, и Витухновская стараются созидать (или моделировать, что уже мнится мне вопросом веры в их лучшие личности и наилучшие их возможности, вопросом веры вообще). Некоторое примирение травматического познания и моделирования такого познания можно выявить во фразе Витухновской: “Достаточно знать, что можешь. Осуществленное действие и уверенность в его возможности – это одно и то же” из стихотворения “Меняю кинотеатр на концлагерь”), что публикуется в разделе “Про (арт-)революцию” в глянцево-рекламном журнале. Книги отмечены знаком поколения “ОМ”. Однако для Алины в её гностическом состоянии (вне восстания, но для уничтожения) не интересна литература. Более того, Алину не интересует жизнь в той же степени, в какой нас не интересует её жизнь, а жизнь существует для Алины меньше всего. “Дайте мне автоматы, и я всё сделаю”.


Обыватели слышали (именно так, вряд ли они могли узнать) о ней, читая Алексея Цветкова в “ОМе” или посещая модные готические заведения. Но почему-то обыватели не читают Витухновскую в метро, идеальном месте гламурного террора. Витухновская – это не модно, вне-модно. Она ведь не женщина, лирический герой властен, как мужчина, и коряв, как любимый тем же Лимоновым Марлон Брандо в “Последнем танго…” (Впрочем, это уже более о Лимонове, потому что благодаря интересу к его книгам я стал читать ту же Витухновскую. Я даже написал о моде на Лимонова пафосную ремарку к внутренним своим размышлениям, подражая интонациям “Великой матери любви”: "Может быть модным тот, кто гуляет по бодлеровским притонам или уходит вместе с Римбо по тропинкам времени в солнечное его прошлое? Лимонова боятся, потому что привыкли, словно неизбежный шум машин на проспекте, под окнами пятиэтажки. Будущие вассалы вязкого русского психо читают “Американского психопата”. Лимонова читают те “странные дети”, которые рождаются иногда у буржуа") .


Я однажды видел её на индустриальной свалке окраинных домов, разбросанных, как мусор у серого шоссе. Чёрноволосая девочка ковыляла утром домой, небо, нездоровое, как желе из лимоновского “The night souper”, зеленело выше и больнее, а в него хаотично поднимались галки, как пепел из небесного костра. Чужая девочка шла и спотыкалась, зашифровав себя в каком-то шарфике.


“Чужая”, alien означает имя Алины, и соотношение её поэзии с нашим миром не вполне адекватно. Чуждость современному миру проявляется в том, что её поэзия – странное мреяние разрушающейся фактуры, из которого рождается чёрное чудо постмодерна. И чёрное чудо не может быть познаваемым, оно внерефлективно. Безусловно, оно семантизировано, но оно не несёт в себе онтологии. Онтология Алины суть дезонтологизация мира, уничтожение реальности.


Гибридно-цитатный метод подобен взрыву форм, в котором умирает настоящее. Её стихи – это цитатник тотальной политики.


Её суть – в рамках постмодерна потому, что искусно симулируя жизнь, можно продолжать. Как указывает Александр Дугин в лекции “Постпространство и чёрные чудеса” (Дугин А.Г. (Пост)пространство и “черные чудеса”. Лекция Нового Университета из цикла “Радикальный субъект”, 18. 02. 2004), постмодерн, облачённый в принцип “фактура выше структуры”, может пересоздать реальность, и через чёрные дыры ржавого Железного Века, на границе меж мирами откроется новая реальность, может быть, новый Золотой Век. Возможно, поэтому Алина уничтожает эту реальность во имя той, где желанны такие, как она. Месть имеет цель. Цель – это новый эон.


Приближая новый эон восхищённого божества, Алина изящно следует пути Телемы, когда детерминантом является плавающее “do what thou will”. Make значит делать, do – творить (релевант к create), переведу как “творить”. Творение мира ценой уничтожения предыдущего, развёртывание реальности страха – вот женское занятие, достойное уважения. В этом Алина похожа на кроулианскую Алую Даму, которая подвигает мужской мир на творчество, часто развиваясь при этом “по логике мужской сущности” (Дугин А.Г. Пол, возраст, поэзия // Ленин: антикультурологический еженедельник. Выпуск 16, 18 августа 1999) .


В эссе “Пол, возраст, поэзия” А. Дугин пишет: “Молодая женщина называет сборник своих стихов "Последняя старуха процентщица русской литературы". Что-то в этом есть. Алина Витухновская радикально права. Ее физический возраст жестко контрастирует с тем периодом, в котором пребывает ее "я". Ей бы "хи-хи, ой-ой", но мы слышим из ее уст только карканье. Ей плохо, ей больно, ей интересно, но по-старушечьи... Ее мучают, скребут... От поэзии Витухновской остается ощущение того, что ей грязно, живо и странно, но ТЕЛА у нее нет” (Там же).


Алая женщина обязана быть для мира глупой. Сияющая тулпа с лицом – нефритовой маской, она является центром притяжения тех сил, которые неведомы ей самой. А. Дугин однажды написал в одном из постингов: "Женский союз – сестринство – орден “кукушкиных слёзок” – “тайный союз утопленниц” и т. д. – это инициатическое образование, которое сознательно выполняет роль, аналогичную роли дакинь из свиты Дурги в тантрической инициации. Они же вакханки, русалки, хохочущие умертвительницы доверчивых заблудившихся путников… Они выступают как носительницы стихии чёрного брака, направленного не на союз и слияние с мужчиной, а на его кастрацию и уничтожение. Вместе с тем они блюдут верность Луне и магическую “девственность” ". Фаллоцентризм мужчины-Демиурга может считаться совершенным, но магическая кастрация сублимирует те энергии, которые раньше могли обращаться не творчески.


Лирический герой Алины выполняет мужское, функционально обусловленное отличием. Алина моделирует Другого в тексте, не обладая им в реальности. С. Жижек в “13 опытах о Ленине” написал: “Разделительная линия пролегает в области религии, где об уникальном моменте возникновения материального сообщили слова Христа на кресте: “Отец, для чего ты меня оставил?” – в эту минуту полной заброшенности субъект переживает и полностью принимает несуществование Другого” (Жижек Славой. 13 опытов о Ленине. М., Ad Marginem, 2003) .


Мужское связано с властью, мужское отражает или испускает властные энергии, а женское лишь поглощает. Фаллическое утверждение собственной идентичности паарадоксально сочетается с местью мужскому, проявляясь в череде бесчисленных перверсий. В стихах “Гер-мания”, “Я – война”, поэме “Почти герой” гностический гений Алины символически решает ребусы власти через образы, связанные с нацизмом. Эти истинно сексуальные стихотворения, находясь в некой непроявленной связи с гендерным полом, они выводят на откровенное сопоставление искусства и власти, данное Лидией Ланч: “Есть неуловимая грань между красотой и ужасом, – говорит она, – и я могу рассказать вам об ужасе. Я ненавижу не людей, нет, я ненавижу власть. Моя личная боль не уникальна, и я страдаю только тем, что дает мне сам мир. Но я очень оптимистична, и не нуждаюсь в низкопробных трагедиях” (Цитируется по Ваганов Игорь. Дикий мир Лидии Ланч “Митин журнале”, № 60) .


Власть и страдание окружают не только Витухновскую и Ланч, но и выделяются в виде ассоциативных следов, вводящих в ослепительную парадигму “проклятых”. Константин Кедров написал: «“Я сам не раз сравнивал её с проклятыми поэтами. Но что такое Рембо или садовник цветочков зла рядом с Витухновской, воскликнувшей: “Чикатило – единственный Христос, которого мы заслуживаем”» (Кедров К.А. “Богоблядь” поэзии // Витухновская А. Чёрная икона русской литературы. Екатеринбург, Ультра.Культура, 2005, С. 7) .


Следы идут из кокаиновых мерцаний Бодлера, вервия вьются из подвески Нерваля, которая даруется каждому обособленному. На стихи Нерваля и Бодлера писала свои мессы Диаманда Галас, с чьей силой только и можно сравнивать стихи Алины. Если Лидия Ланч – это локус страдания, движимая боль, то Диаманда Галас – его модус, стойкое изгнание нечистого духа из несовершенного Бога. Только алмазные сутры Галас совсем не холодны. “Плачет Ангел Света Люцифер”, – поёт наш общий с Алиной друг, гордый и трогательный алхимик Олег Фомин, о том поёт Галас. Алина действует страшнее – она не плачет, она вытесняет страдание, разрывая гниющее тело мира на чёрные дыры.


Тексты Алины потому поразительно не осмысляются. Можно ли описать Б-га или кодифицировать безумие? Под семантическими плато булькает, в чёрных дымах, лава безумия. Некроэстетика “негров некрореализма” покрывает истлевшие остовы мира и вводит Алину в исполненную чёрного юмора парадигму, где ранее мелко плавали, но глубоко копали Евгений Юфит и Андрей Мёртвый. С унылой атмосферой фильмов Юфита пересекалось ироническое коллажирование разнообразных мёртвых мифологем и пляски весёлых трупов Андрея Мёртвого. Они, возможно, не порождали формы стихов Алины, но их символическое значение очевидно. Сообщество некрореалистов (не хуже, чем “Кружок любителей дядюшки Ади”, как у Блаллы Холлманна) впервые исполнило танец богооставленного зомби на основе того ужаса перед тлеющим миром, который весьма подробно изложил Мамлеев в своих “Шатунах”, а ещё лучше – в “Чарли” и других похожих рассказах. Витухновская даже не пляшет, а невесомо покачивается.


А ещё она смеётся, то есть хохочет. В одном из своих выступлений в клубе “Джагганат” перед несчастной публикой, до того облагораживаемой вайшнавами, я упомянул Лотреамона: “В течение всей моей жизни я наблюдал этих людей, всех без исключения узкоплечих, совершающих бесконечные и глупейшие поступки …я хотел смеяться, как и все остальные, но... не мог, эта странная имитация оказалась мне недоступной... Тогда я взял бритвенное лезвие, острое, очень острое, и взрезал себе кожу вместе с мясом в том месте, где начинается раздвоение губ. На какое-то мгновение мне показалось, что я добился искомого результата. И принялся рассматривать в зеркале этот изувеченный по собственной воле рот. Но это была ошибка! … Я так и не засмеялся...” (Радиопередача “Граф Лотреамон: Крылатые спруты сознания” на Радио 101 ) .


В Традиции существует запрет на несакральный смех, то есть иронию. Идеальная фигура Абсолютного – это очертания бывшего рта, зашитого рта. Сакральный смех необходимо отличать от бытового смеха, вызванного конкретной деталью, смеха непроцессуального. В образной структуре произведений того же Мамлеева сакральный смех сигнификативно представлен как “хохот”. Запрет на иронию усиливает праздничный и ритуальный хохот, который противостоит боязливой и болезненной, тотальной и имманентно тоталитарной иронии постмодерна. В этом Алина избегает постмодерна, и только боги имеют право на хохот – дозу магического наркотика.


Стихотворение “Меняю кинотеатр на концлагерь…” начинается строчками:


Я не люблю чарличаплиначарличаплина

НЭП плыл в плену чар его.

Обличаю:

ХОХОЧАЩЕЕ –

ПЕЧАЛЬНО,
(Витухновская А. Чёрная икона русской литературы. Екатеринбург, Ультра.Культура, 2005, С. 164)

– и в беседе Алина уточняет их: “Конечно, смеющееся”.


Упоминание Чарли Чаплина является, вероятно, аллюзией на известную акцию Ги Дебора против Чаплина, “мошенника чувств и шантажиста страданий”. В контексте ситуационизма, направленного мыслью самоубийцы Дебора на борьбу с постмодерном, любая перверсия и тоталитарное утверждение идентичности воспринимается как отличие (часто в форме провокации), необычная ситуация – как выпадение из навязчивого зрелища.


К сожалению, вначале совершенно бескорыстно Алину включали в десакрализованное зрелище, как будто картинку в коллекции любителя марок, и наркотическая номинативность, горькая и скучная, подвигала стихи Алины в некие декадентские формы, избегая гностического аспекта. Собственно, Алина склонна играть с этой номинативностью, коллекционируя образы “роковой женщины”, “салонной наци”, “кислотной иконы”, и денотатом этого симулякра, в конце концов, будет всё тот же мир потребления и (шире) сама реальность. Все образы суть маски, Алина же очень одинокий, талантливый и трогательно несвободный человек, абсолютно не понятный в онтологическом смысле. О ней нельзя судить в критериях реальности, но – в критериях ангелического. Её суть заключается в процессуальном ускользании, в состоянии перманентного перехода в потусторонность. Алина находится в этом мире невыносимо случайно. Её правота заключается в защите от мира.


Иосиф Бродский однажды написал: “У меня одна цель – созреть для смерти”. Бродский тут далеко не случаен. Его медитации, параллельно с творчеством Игоря Холина и представителей “лианозовской школы”, отчетливо проявляются в определённых влияниях на поэзию Алины (в отношении холинского влияния можно сразу же отметить семантическую перекодировку текста путём работы с окказионализмами и прежде всего с сокращениями, как в стихотворении “Аттракцион”:


Став героем чужого романа,

папа падает в мусоропро.

В решето ускользает Лже-мама.

В темном небе грозеет угро.

Буря мглою небеет коряво.



Алина не любит, когда её стихи называют литературой. Литература – это преследование. В концепции американского теоретика литературы Хэролда Блума основой является трагедия неравной борьбы каждого нового поэта со своими предшественниками. Блум апеллирует к гностикам и Ницше. В стихах Алины очень много аллюзий на романтическую традицию, однако “я – не литература!” – и преследование снимается, как что-то иллюзорное, как фальшивая форма, в которой теснится пленный дух:


Казни меня, скажи другим, что навсегда перестал я...

Вырежи мои незагадочные глаза.

Отрежь мои волосы, сними с меня пальцы,

платьица, и так далее.

Мне уже ничего не нужно. А земле нужны тормоза
(стихотворение “Лолите”).


Творчество Витухновской отмечено постоянным интересом к прозе Набокова, чья метафизическая цельность проявлена в романе о борьбе pneuma и hyle – в “Приглашении на казнь”, – например, или в “Лолите”, откуда, вероятно, происходит очарование стихотворения “Где твой маленький Адольфик, Аполлон провинциал?” (Витухновская А. Чёрная икона русской литературы. – Екатеринбург, Ультра.Культура, 2005. – С. 361) .


Набоков не переставал утверждать, что банальное “трагическое” лишь результат узости взгляда. Посмотрите, как она улыбается, и умрите. Мы же вас предупреждали!


Или, может быть, Хармс и его “Старуха”, чьи мотивы Алина отразила в тексте “Всякий грызун боится запаха детей”?


Наиболее обособленным образом поэзии Витухновской является собака Павлова. Константин Кедров в эссе “Богоблядь поэзии” пишет: «Алина придумала себя, как собаку Павлова, утыканную стеклянными трубками в преступной лаборатории. Кулик заимствовал этот образ и выскочил голышом на мокрый асфальт, кусая милиционера. Её “Роман с фенамином” уже украден и превращён бойкими сценографами в роман с героином. Пока ещё катится “голобок”, не съеденный очередным литератором… “Сделайте меня героем своих комиксов!” – заклинала Алина, и призыв её был услышан. Но она хотела быть героиней талантливых комиксов и ужастиков, а её вписали в литературу … Самое страшное – реальность реальности. В её текстах единственный синоним Бога – метафизический Гитлер» (Кедров К. А. “Богоблядь” поэзии // Витухновская А. Чёрная икона русской литературы. Екатеринбург, Ультра.Культура, 2005. С. 6-7) .


Собака Павлова – это взбунтовавшийся архонт предчистилища, который поэтически защищал вход и понял, что поэзия и литература – это не война. Голые завтраки кончились, началась война. Проблема неприятия тоталитарности в постмодернизме как локус “истины”, которая отождествляется с проявлением скрытого властного самоутверждения субъекта, снимается в Традиции, когда властвование исходит от внеличного Абсолюта. Однако возникает противодействие между либеральным мнением о недопустимости определённой веры (при формальной приемлемости “веры” вообще) и знанием о вере как модусе, а не локусе. Алина доводит противодействие до конца.


Лучшей иллюстрацией, комиксом к приключениям Алины является живопись Баллы Холлманна, абсолютного мизантропа, внимательного к сексуальному аспекту власти. Он заявил однажды, что “люди – это живые мешки, полные дерьма”, выведя героем своих картин Адольфа Гитлера – поп-звезду. Константин Кедров пишет: "Однажды я сказал: “О человеке, в сущности, ничего не известно”. Алина прервала меня с несвойственной резкостью: “О человеке известно одно – что он мерзавец, не имеющий права на существование” " (Кедров К.А. “Богоблядь” поэзии // Витухновская А. Чёрная икона русской литературы. Екатеринбург, Ультра.Культура, 2005, С. 7-8) .


Над оформлением книг Витухновской работали знаменитые авангардные художники, книгу “Аномализм” оформляла Марина Перчихина (проект “Spider & Mouse”, совместно с Игорем Иогансоном). Однако её акции не соотносимы с очевидными на первый взгляд концепциями шизоаналитиков. Галлюцинаторный опыт в подчёркнуто чётких стихах, – именно это сочетание позволяет обладать Ничто. Бесконечные приходящие на ум обобщённые фрейдистские ассоциации нарочито в стихах не проявляются, хотя концепция Эроса – Танатоса в самом общем виде весьма соблазнительна (не больше, чем того хочет Алина).


Собственно, стихотворений не столь много, чтобы бесстыдно утверждать о желающей машине и прочей либидоберде. В концепции Владимира Набокова Алина вообще склонна к одномоментным озарениям, а не к долгой работе над созданием литературы. В набоковских терминах озарение связано с восторгом, а возможная работа – с вдохновением. Восторг есть епифания, а стихи Витухновской подозрительно епифаничны, и озарения эти также немного, но служат многому, как то было у Рембо. Константин Кедров впервые заметил эту значимую немногочисленность, публикуя стихи Алины в газете “Поэзия” (“метагазета поэтов и для поэтов”) вместе со стихами Игоря Холина и Генриха Сапгира.


Гендерно-социальные и метафизические проблемы стихов Алины соотносят её, скажем, c Людмилой Петрушевской, которая в пьесе “Мужская зона” также пишет (хотя более с позиции шизоанализа) о метафорике фаллоцентризма уже в постмодернистском ключе. Забавно дополняет виртуальный конгломерат “Петрушевская – Витухновская” совместные записи с “Altera Forma” (А. Витухновская) и “Inquisitorum” (Л. Петрушевская), дарквейв- и джаз-индастриал проектами, некогда общими в составе объединения “TNT Art”, чья магнетическая деструктивность до сих пор обаяет московскую сцену. И совершенно экстатическое, поистине артодианское, хотя и отстранённое чтение стихов Алины дарк-режиссёром Владимиром Епифанцевым, готическим ловеласом, работавшим с исполнителями ритуального тибетского гьюме “Purba”. Он погружает клипы (“Как все мы, посмотри, зацепенели”, “Умри, лиса, умри”) на стихи Алины в сладкий контекст засахаренного ужаса, отстранённо заклиная в бутафорском антураже чуть ли не тантрических демонов. Аллюзия только одна – Алина сродни крайним тантристам, которые пьют из человеческих черепов. Только Алина своими стихами проводит в мир символический те модели, которые другие в рамках ненужного действия пытаются воплотить в реальность, и так лишённую Сущего:


Достаточно знать, что можешь.

Осуществленное действие

И уверенность в его возможности –

Это одно и то же.



На поэтическом вечере (Презентация книги поначалу планировалась в клубе “Б-2”, однако была из-за неизвестных мне обстоятельств сорвана и прошла в клубе “На Брестской” 15 марта) в клубе “На Брестской”, посвящённом выходу книги Алины “Чёрная икона русской литературы”, собрались те люди, которые всегда находились на маргинальном краю русской культуры. Только Алина даже там была всегда в углу, обособленный человек – это ангел угла, словно гностическая Мадонна в ореоле мерцающего света низошла в ненужный мир, угловатая и почти аморфная, как неженская суть картин Мунка, астрочка Готфрида Бенна, прорастающая сквозь труп бытия, богиня Тиамат шумерских мифов. “Мне говорят, что я служу злу. Неверно: я сама – зло”.


Амброз Бирс назвал грех “адским чудом”. В мифопоэтической передаче Артура Мейчена, “Филус Акварта” герметического ордена “Golden Dawn”, куда входили Йейтс и Кроули и другие посвящённые, Бирс говорил: “Колдовство и святость – вот единственная реальность… – Вы говорите о святых? – Да. И о грешниках тоже. Я думаю, что вы впадаете в ошибку, характерную для тех, кто ограничивает духовный мир самыми высшими областями. Извращённые существа тоже составляют часть духовного мира. Обычный человек, плотский и чувственный, никогда не будет настоящим святым. И настоящим грешником – тоже” (Цитируется по переводу, данному в книге Бержье Ж.., Повель Л. Утро магов. М., Вече, 2005).


Пути контринициации ведут нас к осознанию зла как онтологической альтернативы, о чём говорят адепты адвайты-веданты и телемизма. Об этом писал Александр Дугин. Этому следует Алина, решая набоковский ребус плачущего палача (Очень подробный анализ механизма желания палачом жертвы в прозе Набокова и, прежде всего, в романе “Приглашение на казнь” дал О. В. Фомин в работе "Записки из Мёртвого дома/ Приглашение на казнь. Метафизика заключения" (в рукописи, готовится к изданию), когда исследователь на примере компаративного анализа романов В. В. Набокова и Ф. М. Достоевского применяет принцип о взаимной дополнительности желания, где желаемым/желающим выступает подавляемая/подавляющая сущность) .


Чужой не значит равнодушный. Палач лучше жертвы (Наиболее ярким проявлением парадигмы “палач – жертва” является стихотворение “Медведка”. Медведка из стихотворения, тварь, которую жалко, полагаю, является ключевым образом для понимания творчества Витухновской. Этот золотой жук является ключом, потемневшим от долгого к нему невнимания солнца, ключом к дотоле сомкнутым вратам, одна половина которых – в символах луны, а другая – в символах солнца. Соединённые, эти створы образуют чашу, внутри которой – капля солнца) .



P.S.



Это эссе было прочитано на конференции по русской литературе второй половины XX века, проходившей 21 апреля 2005 года в Московском государственном областном университете. Содержание работы, на грани между эссе и абсолютно свободным докладом, преследовало цели знакомства академической аудитории с современной поэзией.
Тезисный вид этих маргиналий к “Чёрной иконе русской литературы” создаёт массу побочных эффектов, имеющих значение для развития оригинальных научных исследований.


В рамках доклада я прочитал несколько текстов Витухновской:


1. Манифест “Уничтожения Реальности”.

2. “Берлин” (“Bauhaus, звучащий в ушах похабного бога…”).

3. “Я война. Я конвой постоянный…”.

4. “Чеченский кокаин”.

5. “Меняю кинотеатр на концлагерь”.

6. “Земля нуля”.

7. “Твой маленький Адольфик”.

8. “Умри, лиса, умри” либо “Как все мы, посмотри, зацепенели”.

9. “Злые пистолеты”.

10. Описание акции “Гвозди” в “Эссе о лисе”.

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment