b_mikhailov (b_mikhailov) wrote in a_vituhnovskaya,
b_mikhailov
b_mikhailov
a_vituhnovskaya

Category:

«БОГОБЛЯДЬ» ПОЭЗИИ

Легче всего тексты складываются из слов. Но это у графоманов и дилетантов. У Витухновской тексты образуются из мировых пустот, зияющих в теле. Она есть не Нечто, а Ничто иное, как тело текста. У большинства людей слова, отделяясь от тела, уходят в пустоту. У Алины слова образуют другое тело. Вернее, это то же самое тело, вывернутое наружу. Это гланды, это селезенка, а это печень. Впрочем, если хотите, можете называть гланды анаграммами, а печень метафорами, а тело зарифмованным или не зарифмованным текстом.

Текст и тело — области малоисследованные. Текст как тело и тело как текст. Но не просто тело, а тело, вздернутое на мировую дыбу и выпотрошенное до дна, вернее до мировой пустоты.
Ее творческая лаборатория похожа на тайную канцелярию Петра I или Анны Иоанновны. Кто-то там корчится на дыбе — не то сын Петра, не то сам Петр. Всюду банки с заспиртованными, но живыми уродцами. Ее сквозной образ — метафизический Гитлер и гестапо пустоты. Адорно сказал, что после Аушвица писать стихи безнравственно. Алина пишет стихи, но не после Аушвица, а во время него и в нем. Она и есть Аушвиц. Она в одном лице палач и жертва, пытающая палача своими стихами под «дивный вальсадор Дали».

Где-то в углу хрипит гений Малевич в черном сюртуке, повешенный вместо своего квадрата. И еще по углам булькают колбы с алхимическими растворами, каждая капля которых прожигает насквозь всю материю до полного исчезновения.

Это Алина придумала себя, как собаку Павлова, утыканную стеклянными трубками в преступной лаборатории. Кулик заимствовал этот образ и выскочил голышом на мокрый асфальт, кусая милиционера. Её «Роман с фенамином» уже украден и превращен бойкими сценографами в роман с героином. Пока еще катится «голобок», не съеденный очередным литератором... «Сделайте меня героем своих комиксов!» — заклинала Алина, и призыв ее был услышан. Но она хотела быть героиней талантливых комиксов и ужастиков, а ее вписали в литературу. Вот уж чего ни при какой погоде Алине не снилось. Для нее это ужас ужасов, комикс комиксов. Самое страшное — реальность реальности. В ее текстах единственный синоним Бога — метафизический Гитлер.
«Я не могу поддерживать недеструктивные структуры!» Это как «пролетарии всех стран, разъединяйтесь». Полная метафизическая мобилизация в словесном метаармагеддоне, где наконец-то окончательно уничтожена вся реальность — вот что такое текст Витухновской..
Власть как оборотень Ничто. Власть и Ничто. Она дала обет уничтожения. Ничто другое ее не веселит. Я издевательски «поздравил» Алину с 11 сентября. «Вы что, смеетесь? Всего два дома»,— последовал ответ с затаенной ухмылкой. «Съешьте нас, это недорого»,— говорят повара и официанты. И все съедают друг друга ко всеобщему удовольствию.

Только не умри лиса, умри лиса. Саумрилисаум- рилисаумри (Сам умри, умри и сам, и сам умри). Так ласково, так любовно. Что там у Уитмена, ты милая и ласковая смерть. Сначала она пытала свои игрушки, всяких там кукол. Потом эти куклы стали играть в Алину и теперь пытают ее. «Детская книга мертвых» (первая поэтическая книга, вышла в 1994) — подробный отчет о пытках, которым подвергаются дети независимо от времени и места рождения. Потом куклы стали словами. Теперь они играют Алиной.

Я сам не раз сравнивал ее с проклятыми поэтами. Но что такое Рембо или садовник цветочков зла рядом с Витухновской, воскликнувшей: «Чикатило — единственный Христос, которого мы заслуживаем». Однажды я сказал: «О человеке, в сущности, ничего не известно». Алина прервала меня с несвойственной резкостью: «О человеке известно одно — что он мерзавец, не имеющий права на существование».

Я бы сказал, что для Алины подлинность и подлость — явления одного корня. Если слова не зияют воронками пустоты, как уши, глаза, рот и другие отверстия в мировое Ничто, стало быть, их не стоит произносить и читать.

Человек — это ночь, глядящая в свою пустоту глазами смерти. Что-то такое я прочитал у Гегеля и передал Алине. «Нет, это не мое. У меня другое»,— сказала она. Мировая воля Шопенгауэра как воля к смерти и воля к власти — это тоже не ее. Если не через пытку, то снова врежешься в какую-нибудь подлость подлинности, реальность.

«Промолчу, как безъязыкий зверь, чтоб узнать, что у меня внутри». Считайте, что любая строка, любое высказывание в этих текстах есть «ничто иное», как промолчание. Тогда, возможно, вы в чем-то и поучаствуете. Это вовсе не стихи, а некие пыточные устройства, на которых от автора и читателя можно добиться признания. Каждый стих и каждая строка здесь являются такими признаниями, выпытанными автором. Признаете ли вы, что хотите уничтожить реальность как таковую, всю без остатка вплоть до самой себя? Тогда эта книга написана для вас и только для вас. Да кто же в таком признается? А если кто-то и признается, то кто же ему поверит? Впрочем, в ирреальную достоверность признаний Алины Витухновской я верю. Вынужден верить. Потому что предо мной эти книги. Пусть это будет приятным или неприятным исключением из общих правил. Литература это и есть исключение. Только тогда она интересна.
Обычно нас пугают концом света. В текстах Алины он уже давно наступил, и она с недоумевающим отвращением смотрит на нас, все еще цепляющихся за обломки даже иллюзорной реальности.
Есть ли в этом какой-либо поэтический смысл? Как совместить нехитрые детские считалочки с безднами пустот, разверзающихся в каждой строке? Откуда этот интерес к совершенно ничтожным персонажам типа не- гра-нацбола или рехнувшегося автовладельца, вопящего в камере: «Отойди от моей машины!» Зачем ей, владеющей языком до самых его бездонных глубин, затрепанная подвальная лексика ультриков 90-х? На все эти вопросы никто и никогда не ответит.
Витухновская — загадка самой себя. Разгадки, которые она время от времени выискивает за пределами поэзии, на самом деле таковыми не являются. Каждый ее стих — очередная мистификация разгадки. Но поэзия может продолжить только мистификацию. «Как все мы, посмотри, зацепенели! Я первый среди вас зацементел. И вы меня своим признать не смели. И я вас потревожить не посмел». Епифанцев рычит это от лица самого главного хозяина ада. Для Алины это было бы, как она часто говорит, «слишком просто». Автора этих строк нельзя прописать даже в аду. Она изгой по призванию. Но не романтический, а смысловой. Ей нечего делать в пределах смысла, поэтому она довольствуется детской страшилкой. Метафизический ужас настолько беспределен, что ее нельзя ничем испугать. Хотя истинный и неподдельный испуг бытием присутствует в каждой строке.
С ней поэзия стала другой. Теперь это еще и пытка текстом или, говоря ее голосом, текст через пытку.
Как бы ни провинился человек, реальность, породившая человека, провинилась еще больше. Ее поэзия — смертный приговор реальности. Обжалованию не подлежит.

Константин Кедров
Subscribe

  • ЦИВИЛИЗАЦИЯ ХАОСА

    «Цивилизация хаоса» — это книга, в которой мы видим рождение нового русского философа, по масштабу мышления сравнимого разве что…

  • ВАЛДАЙСКИЙ ФОРУМ: ВСЕ СВОИ

    Пересматриваю видео с Валдайского форума. Путин похож на провинившегося ребенка, стащившего конфеты из буфета, но который никак не хочет в этом…

  • 24.10.2021

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments